О том, что представляет собой данный журнал, написано здесь.

В одно замечательное ясное и теплое сентябрьское утро с замечательным трудолюбивым, инициативным, остроумным и приятным в общении менеджером среднего звена Пчелкиным произошло событие вовсе не замечательное, а совсем даже наоборот – крайне нелепое и неприятное – он забыл свое имя и отчество. Случилось это в тот момент, когда он по пути на работу застрял в пробке на перекрестке Фрунзенской улицы и Комсомольского проспекта, но пробка эта была не так чтобы уж очень длинная, и, судя по всему, скоро должна была рассосаться, поэтому данный факт не нарушил благодушного настроения Пчелкина. А причина для благодушного настроения была у него весьма веская – как раз сегодня он должен был подписать от лица своего предприятия заключенный его стараниями выгодный договор, призванный отразиться на его и без того блестящей карьере самым благоприятным образом. Вполглаза наблюдая за тем, не пришли ли в движение стоящие впереди машины, он заранее представлял, как будет подписывать этот договор – сначала в графе, помеченной буквами Ф.И.О. тщательно выведет «Пчелкин…» Тут его что-то сбило с мысли, он снова окинул взглядом стоящие впереди машины и снова представил, как аккуратно напишет «Пчелкин…» - а дальше? Что-дальше-то? Пчелкин полез было в карман за паспортом, который, как и положено законопослушному гражданину, всегда имел при себе, но, осознав всю нелепость происходящего, нервно усмехнулся, вынул руку из кармана и попытался сосредоточиться и вспомнить столь важные сведения самостоятельно.
Кажется, одно из нужных слов начиналось на букву «в». Виктор? Владимир? Да, кажется последнее вернее. Значит имя Владимир, а отчество? Или это отчество Владимирович? Не, лучше чтобы не путаться предположим, что это все-таки имя. Черт возьми – ну что за бред, какое тут еще может быть «предположим»!
Уже не первый и не второй возмущенный визг сирен несчастливцев, вынужденных из-за продолжавшего стоять Пчелкина по прежнему давиться в пробке, отвлек его от отчаянно-бесплодных попыток пробудить память. Неуклюже, едва избежав столкновения, он вырулил на Комсомольский проспект, после чего вновь сконцентрировался на собственных мыслях, которые были отнюдь не радужными. Теперь Пчелкин был почти уверен, что слова на букву «в» были порождением ложной памяти и не имеют отношения к его имени и отчеству. Хотя возможно ли это – чтобы память подвела в вопросе такой первостепенной важности как собственное имя? Но ведь она уже подвела его когда он усомнился в том, что действительно его помнит. До сих пор невозможно поверить, что память могла его так подвести. Ведь фамилию свою – Пчелкин – он помнит вполне отчетливо. Хотя, собственно, откуда такая уверенность? Ведь если о собственном имени память отказалась дать ясный ответ – можно ли ей доверять в вопросе о фамилии? Может быть это тоже ложная память, как и в случае с именем на букву «в»? Может быть фамилия у него совсем другая, и он сам не заметил как забыл ее? А может быть у него и вовсе нет фамилии, и имени тоже нет – откуда уверенность в том, что так быть не может – ведь и здесь память могла его подвести.
( Read more... )

Раскрыв в очередной раз створки своих дверей, вагон натужно изрыгает на платформу упругий поток вязкого пассажирского месива, напор которого снова выносит с собой и меня. Но на этот раз я не спешу снова зарыться в гущу спрессованной в вагоне человеческой плоти, а направляюсь к эскалатору. Бодрый голос из репродукторов декламирует отрывок из Есенина и, разумеется, называет имя автора, ибо среди пассажиров встречаются такие невежды, которые могут его и не знать. Наверное эти стихи, к тому же прочитанные таким жизнерадостным тоном, должны вызвать у слушателей прилив бодрости и уверенного оптимизма. Но во мне никакие подобные чувства не просыпаются, напротив – все мое существо испещрено нервозностью и раздражением, слишком слабыми чтобы носить имя злости или даже ярости, но достаточно ощутимыми для того, чтобы ежесекундно напоминать о своем наличии. Толпа на автобусной остановке собралась довольно приличная, что никак не способствует рассеянию означенных нервозности и раздражения. Желая хоть как-то подсластить свое существование, и не имея возможности сделать это более действенным способом, я достаю из кармана початую упаковку ментоса, вытряхиваю один из леденцов себе на ладонь, подношу его к раскрытому рту, но леденец, проскользнув между пальцами, падает на асфальт, взметнув крохотные, едва различимые брызги из лужицы, возникшей в результате окончившегося два-три часа назад едва моросившего непродолжительного дождя.
Я инстинктивно наклоняюсь, чтобы поднять леденец и, только почти коснувшись пальцами поверхности лужи, одумываюсь, выпрямляюсь, снова достаю упаковку ментоса, извлекаю из нее второй бледно-розоватый кружочек, крепко стискиваю его пальцами и аккуратно, в опасении давешней осечки, подношу к губам. Когда он благополучно проскальзывает меж губ, я снова смотрю вниз, на первый леденец, блестящий сквозь толщу воды. Еще десять секунд назад он и тот, что уже начал медленно таять в моем рту, были не просто равны, не просто неотличимы, а едва ли не тождественны друг другу. Изготовлены на одной фабрике по идентичной технологии, за равный промежуток времени, лежали, приткнувшись друг к другу, внутри одной пачки вместе с десятком таких же клонов – казалось, и дальнейшая их судьба, ясная и до мелочей предсказуемая, будет столь же чеканно-идентичной. И что же? Один из них спустя минуту-другую без остатка растворится в моей слюне, оставив лишь сладковато-терпкий привкус, который, впрочем, тоже вскоре рассосется. Я твердо знаю это, и ничто не может изменить его участь. А другой леденец? Сколько он пролежит в толще этой мутной, но все же прозрачной воды? Час? Два? Больше? И что будет потом? Метла дворника, мусорный контейнер, свалка, о расположении которой я не подозреваю. А дальше? Каков будет его конец? Не вечно же будет он лежать за сотни километров от своего недавнего обладателя, навеки погребенный под грудами мусора. Когда-нибудь ведь покинет он этот мир. А может быть и не покинет. В любом случае я, еще минуту назад его полновластный господин, уже не в силах распорядиться его судьбой, он отдан в полную власть провидению, столь же полновластно распоряжающемуся и мною самим. Впрочем – нет. Ведь я еще здесь, рядом с ним, я еще могу достать его из лужи и пресечь его освобождение. Но вместо этого я замечаю подошедший троллейбус и вместе с ворохом других тел пытаюсь втиснуться в его и без того до отказа переполненное нутро.
( Read more... )